Неточные совпадения
Петр Петрович несколько секунд смотрел на него
с бледным и искривленным от злости
лицом; затем повернулся, вышел, и, уж конечно, редко кто-нибудь уносил на кого в своем сердце столько злобной ненависти, как этот человек на Раскольникова. Его, и его одного, он обвинял во всем. Замечательно, что, уже спускаясь
с лестницы, он все еще воображал, что дело еще, может быть, совсем не потеряно и, что касается одних дам, даже «весьма и весьма» поправимое.
В лихорадке и в бреду провела всю ночь Соня. Она вскакивала иногда, плакала, руки ломала, то забывалась опять лихорадочным сном, и ей снились Полечка, Катерина Ивановна, Лизавета, чтение Евангелия и он… он,
с его
бледным лицом,
с горящими глазами… Он целует ей ноги, плачет… О господи!
Раскольников не отвечал, он сидел
бледный и неподвижный, все
с тем же напряжением всматриваясь в
лицо Порфирия.
Краска даже ударила в его
бледное, изнуренное
лицо. Но, проговаривая последнее восклицание, он нечаянно встретился взглядом
с глазами Дуни, и столько, столько муки за себя встретил он в этом взгляде, что невольно опомнился. Он почувствовал, что все-таки сделал несчастными этих двух бедных женщин. Все-таки он же причиной…
Зосимов был высокий и жирный человек,
с одутловатым и бесцветно-бледным, гладковыбритым
лицом,
с белобрысыми прямыми волосами, в очках и
с большим золотым перстнем на припухшем от жиру пальце.
Раскольников молча поднял на него свое
бледное и почти грустное
лицо и ничего не ответил. И странною показалась Разумихину, рядом
с этим тихим и грустным
лицом, нескрываемая, навязчивая, раздражительная и невежливая язвительность Порфирия.
Он ничего не мог выговорить. Он совсем, совсем не так предполагал объявить и сам не понимал того, что теперь
с ним делалось. Она тихо подошла к нему, села на постель подле и ждала, не сводя
с него глаз. Сердце ее стучало и замирало. Стало невыносимо: он обернул к ней мертво-бледное
лицо свое; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то выговорить. Ужас прошел по сердцу Сони.
— Ты убивец, — произнес тот, еще раздельнее и внушительнее и как бы
с улыбкой какого-то ненавистного торжества, и опять прямо глянул в
бледное лицо Раскольникова и в его помертвевшие глаза.
Вдруг подле него очутилась Соня. Она подошла едва слышно и села
с ним рядом. Было еще очень рано, утренний холодок еще не смягчился. На ней был ее бедный, старый бурнус и зеленый платок.
Лицо ее еще носило признаки болезни, похудело,
побледнело, осунулось. Она приветливо и радостно улыбнулась ему, но, по обыкновению, робко протянула ему свою руку.
Соня начала дышать
с трудом.
Лицо становилось все
бледнее и
бледнее.
— А? Так это насилие! — вскричала Дуня,
побледнела как смерть и бросилась в угол, где поскорей заслонилась столиком, случившимся под рукой. Она не кричала; но она впилась взглядом в своего мучителя и зорко следила за каждым его движением. Свидригайлов тоже не двигался
с места и стоял против нее на другом конце комнаты. Он даже овладел собою, по крайней мере снаружи. Но
лицо его было бледно по-прежнему. Насмешливая улыбка не покидала его.
Свежее, кипящее здоровьем и юностью, прекрасное
лицо рыцаря представляло сильную противоположность
с изнуренным и
бледным лицом его спутницы.
Какая жаркая заря охватывала
бледное лицо Ольги, когда он, не дожидаясь вопросительного и жаждущего взгляда, спешил бросать перед ней,
с огнем и энергией, новый запас, новый материал!
— Как не жизнь! Чего тут нет? Ты подумай, что ты не увидал бы ни одного
бледного, страдальческого
лица, никакой заботы, ни одного вопроса о сенате, о бирже, об акциях, о докладах, о приеме у министра, о чинах, о прибавке столовых денег. А всё разговоры по душе! Тебе никогда не понадобилось бы переезжать
с квартиры — уж это одно чего стоит! И это не жизнь?
Теперь же Савва дьяконом
Смотрел, а у Григория
Лицо худое,
бледноеИ волос тонкий, вьющийся,
С оттенком красноты.
В комнату вошел человек лет пятидесяти,
с бледным, изрытым оспою продолговатым
лицом, длинными седыми волосами и редкой рыжеватой бородкой.
Она быстрым взглядом оглядела
с головы до ног его сияющую свежестью и здоровьем фигуру. «Да, он счастлив и доволен! — подумала она, — а я?… И эта доброта противная, за которую все так любят его и хвалят; я ненавижу эту его доброту», подумала она. Рот ее сжался, мускул щеки затрясся на правой стороне
бледного, нервного
лица.
С изуродованным страстью
лицом,
бледный и
с трясущеюся нижнею челюстью, Вронский ударил ее каблуком в живот и опять стал тянуть за поводья.
Нахмуренное
лицо Алексея Вронского
побледнело, и выдающаяся нижняя челюсть его дрогнула, что
с ним бывало редко. Он, как человек
с очень добрым сердцем, сердился редко, но когда сердился и когда у него дрожал подбородок, то, как это и знал Александр Вронский, он был опасен. Александр Вронский весело улыбнулся.
«А ничего, так tant pis», подумал он, опять похолодев, повернулся и пошел. Выходя, он в зеркало увидал ее
лицо,
бледное,
с дрожащими губами. Он и хотел остановиться и сказать ей утешительное слово, но ноги вынесли его из комнаты, прежде чем он придумал, что сказать. Целый этот день он провел вне дома, и, когда приехал поздно вечером, девушка сказала ему, что у Анны Аркадьевны болит голова, и она просила не входить к ней.
Часу в первом утра он,
с усилием раскрыв глаза, увидел над собою при свете лампадки
бледное лицо отца и велел ему уйти; тот повиновался, но тотчас же вернулся на цыпочках и, до половины заслонившись дверцами шкафа, неотвратимо глядел на своего сына.
Одинцова посмотрела на Базарова. Горькая усмешка подергивала его
бледное лицо. «Этот меня любил!» — подумала она — и жалко ей стало его, и
с участием протянула она ему руку.
Базаров обернулся и увидал
бледное лицо Николая Петровича, сидевшего на дрожках. Он соскочил
с них, прежде нежели они остановились, и бросился к брату.
Выражение его смуглого
с свинцовым отливом
лица, особенно его
бледных губ, можно было бы назвать почти свирепым, если б оно не было так спокойно-задумчиво.
У второго мальчика, Павлуши, волосы были всклоченные, черные, глаза серые, скулы широкие,
лицо бледное, рябое, рот большой, но правильный, вся голова огромная, как говорится
с пивной котел, тело приземистое, неуклюжее.
Маша слегка вспыхнула и
с замешательством улыбнулась. Я поклонился ей пониже. Очень она мне нравилась. Тоненький орлиный нос
с открытыми полупрозрачными ноздрями, смелый очерк высоких бровей,
бледные, чуть-чуть впалые щеки — все черты ее
лица выражали своенравную страсть и беззаботную удаль. Из-под закрученной косы вниз по широкой шее шли две прядки блестящих волосиков — признак крови и силы.
Там явился длинноволосый человек
с тонким,
бледным и неподвижным
лицом, он был никак, ничем не похож на мужика, но одет по-мужицки в серый, домотканого сукна кафтан, в тяжелые, валяные сапоги по колено, в посконную синюю рубаху и такие же штаны.
— Ваша фамилия? — строго повторил офицер, молодой,
с лицом очень
бледным и сверкающими глазами. Самгин нащупал очки и, вздохнув, назвал себя.
Говорила она
с акцентом, сближая слова тяжело и медленно. Ее
лицо побледнело, от этого черные глаза ушли еще глубже, и у нее дрожал подбородок. Голос у нее был бесцветен, как у человека
с больными легкими, и от этого слова казались еще тяжелей. Шемякин, сидя в углу рядом
с Таисьей, взглянув на Розу, поморщился, пошевелил усами и что-то шепнул в ухо Таисье, она сердито нахмурилась, подняла руку, поправляя волосы над ухом.
Здесь собрались интеллигенты и немало фигур, знакомых лично или по иллюстрациям: профессора, не из крупных, литераторы, пощипывает бородку Леонид Андреев,
с его красивым
бледным лицом, в тяжелой шапке черных волос, унылый «последний классик народничества», редактор журнала «Современный мир», Ногайцев, Орехова, ‹Ерухимович›, Тагильский, Хотяинцев, Алябьев, какие-то шикарно одетые дамы, оригинально причесанные, у одной волосы лежали на ушах и на щеках так, что
лицо казалось уродливо узеньким и острым.
Варвара возвратилась через несколько минут,
бледная,
с болезненной гримасой на длинном
лице.
В большой столовой со множеством фаянса на стенах Самгина слушало десятка два мужчин и дам, люди солидных объемов, только один из них, очень тощий, но
с круглым, как глобус, брюшком стоял на длинных ногах, спрятав руки в карманах, покачивая черноволосой головою, сморщив
бледное, пухлое
лицо в широкой раме черной бороды.
Как-то днем, в стороне бульвара началась очень злая и частая пальба. Лаврушку
с его чумазым товарищем послали посмотреть: что там? Минут через двадцать чумазый привел его в кухню облитого кровью, — ему прострелили левую руку выше локтя. Голый до пояса, он сидел на табурете, весь бок был в крови, — казалось, что
с бока его содрана кожа. По
бледному лицу Лаврушки текли слезы, подбородок дрожал, стучали зубы. Студент Панфилов, перевязывая рану, уговаривал его...
С его
бледного, холодноватого
лица почти не исчезала улыбка, одинаково любезная для Лютова, горничной и пепельницы.
Но Клим уже не слушал, теперь он был удивлен и неприятно и неприязненно. Он вспомнил Маргариту, швейку,
с круглым,
бледным лицом,
с густыми тенями в впадинах глубоко посаженных глаз. Глаза у нее неопределенного, желтоватого цвета, взгляд полусонный, усталый, ей, вероятно, уж под тридцать лет. Она шьет и чинит белье матери, Варавки, его; она работает «по домам».
Лицо бледное,
с густыми тенями вокруг глаз. Она смотрит, беспокойно мигая, и, взглянув в
лицо его, тотчас отводит глаза в сторону.
Марина не возвращалась недели три, — в магазине торговал чернобородый Захарий, человек молчаливый,
с неподвижным, матово-бледным
лицом, темные глаза его смотрели грустно, на вопросы он отвечал кратко и тихо; густые, тяжелые волосы простеганы нитями преждевременной седины. Самгин нашел, что этот Захарий очень похож на переодетого монаха и слишком вял, бескровен для того, чтоб служить любовником Марины.
Горбоносое, матово-бледное
лицо его покраснело, и, склонив голову к правому плечу, он
с добродушной иронией спросил Клима...
Ай-да Алексей Иваныч; нечего сказать: хорош гусь!» — В самую эту минуту дверь отворилась, и Марья Ивановна вошла
с улыбкою на
бледном лице.
Однажды, пришед в залу, где ожидал ее учитель, Марья Кириловна
с изумлением заметила смущение на
бледном его
лице. Она открыла фортепьяно, пропела несколько нот, но Дубровский под предлогом головной боли извинился, прервал урок и, закрывая ноты, подал ей украдкою записку. Марья Кириловна, не успев одуматься, приняла ее и раскаялась в ту же минуту, но Дубровского не было уже в зале. Марья Кириловна пошла в свою комнату, развернула записку и прочла следующее...
Нужно ли вам поэзии, ярких особенностей природы — не ходите за ними под тропики: рисуйте небо везде, где его увидите, рисуйте
с торцовой мостовой Невского проспекта, когда солнце, излив огонь и блеск на крыши домов, протечет чрез Аничков и Полицейский мосты, медленно опустится за Чекуши; когда небо как будто задумается ночью,
побледнеет на минуту и вдруг вспыхнет опять, как задумывается и человек, ища мысли: по
лицу на мгновенье разольется туман, и потом внезапно озарится оно отысканной мыслью.
Купец, седой китаец, в синем халате,
с косой, в очках и туфлях, да два приказчика, молодые,
с длинными-предлинными, как черные змеи, косами,
с длинными же, смугло-бледными, истощенными
лицами и
с ногтистыми, как у птиц когти, пальцами.
Вот выступают, в белых кисейных халатах, персияне; вот парси
с бледным, матовым цветом
лица и лукавыми глазами; далее армянин в европейском пальто; там карета промчалась
с китайцами из лавок в их квартал; тут англичанин едет верхом.
В трактире к обеду стало поживее; из нумеров показались сонные
лица жильцов: какой-то очень благообразный, высокий, седой старик, в светло-зеленом сюртуке, ирландец, как нам сказали, полковник испанской службы, француз,
бледный, донельзя
с черными волосами, донельзя в белой куртке и панталонах, как будто завернутый в хлопчатую бумагу,
с нежным фальцетто, без грудных нот.
На другой день, 2-го февраля, мы только собрались было на берег, как явился к нам английский миссионер Беттельгейм, худощавый человек,
с еврейской физиономией, не
с бледным, а
с выцветшим
лицом,
с руками, похожими немного на птичьи когти; большой говорун.
Вот отец Аввакум,
бледный и измученный бессонницей, вышел и сел в уголок на кучу снастей; вот и другой и третий, все невыспавшиеся,
с измятыми
лицами. Надо было держаться обеими руками: это мне надоело, и я ушел в свой любимый приют, в капитанскую каюту.
Луна светила им прямо в
лицо: одна была старуха, другая лет пятнадцати,
бледная,
с черными, хотя узенькими, но прекрасными глазами; волосы прикреплены на затылке серебряной булавкой.
Есть много хорошеньких
лиц,
бледных, черноглазых синьор
с открытой головой и волшебным веером в руках.
— Встань! — сказала ласково государыня. — Если так тебе хочется иметь такие башмаки, то это нетрудно сделать. Принесите ему сей же час башмаки самые дорогие,
с золотом! Право, мне очень нравится это простодушие! Вот вам, — продолжала государыня, устремив глаза на стоявшего подалее от других средних лет человека
с полным, но несколько
бледным лицом, которого скромный кафтан
с большими перламутровыми пуговицами, показывал, что он не принадлежал к числу придворных, — предмет, достойный остроумного пера вашего!
Между другими торговками, торговавшими на своих лотках рядом
с Марьей, раздался смех, как вдруг из-под аркады городских лавок выскочил ни
с того ни
с сего один раздраженный человек вроде купеческого приказчика и не наш торговец, а из приезжих, в длиннополом синем кафтане, в фуражке
с козырьком, еще молодой, в темно-русых кудрях и
с длинным,
бледным, рябоватым
лицом. Он был в каком-то глупом волнении и тотчас принялся грозить Коле кулаком.